Юрий Брайдер − улица, которой нет

02 февраля 2018 43 0
Юрий Брайдер − улица, которой нет

Редакция портала 1146.BY побывала в гостях у жены Юрия Михайловича Брайдера.

Из гималайских копий рудных,

С гвоздем в башке явились вдруг

Чадович – сын ошибок трудных

И Брайдер – парадоксов друг

− Как люди начинают писать – это загадка. Это или дано, или не дано. Никакие литературные институты, никакие учителя – они могут, конечно, направить, что-то дать, но не более. Как говорится: «Если можешь – не пиши. Пиши только тогда, когда не можешь не писать». Сначала для друзей, может быть. Ну, и, в конечном итоге, для детей, для потомков.

Так начинался наш разговор с женой Юрия Михайловича Брайдера – писателя-фантаста из Дзержинска, который был известен далеко за пределами не только нашего города, но и страны. Причем и той − большой, всесоюзной − и этой.

И, да – именно жена: в большом, гулком доме, куда нас пригласила Ирина (никакого отчества, она настаивала), хозяин, словно отлучился куда-то по делам. Особенно четко это ощущается в личном кабинете Юрия Михайловича, где все осталось, как было. Сейчас он вернется, и работа закипит… Кстати, в процессе интервью, кажется, такая попытка была – внезапно открылось окно, пришлось его закрывать. Но это все, конечно, из разряда фантастики.

− Читал в детстве очень много (фантастики – прим. ред.). Я потом его спрашивала, где же ты все это находил в наши дремучие 60-е? Это было время оттепели, поколения шестидесятников – самого талантливого поколения.

Я тут прочитала, что Юра с Колей Чадовичем – друзья детства. Это не так. Они познакомились в техникуме. Так получилось, что Юру посадили с Чадовичем, и Чадовичу Юра так понравился – не влюбился, нет – он просто к нему прирос корнями. Юре не очень все это нравилось, но потом, как он сам говорил, когда его забрали в армию, единственный человек, который слал посылки, был Чадович. В Улан-Удэ.

Он всегда писал. Такие маленькие тетрадочки, блокнотики. Потом зачитывал все это друзьям. И когда он прочитал Чадовичу, тот ему сразу сказал: «Юрка, ты будешь лауреатом Нобелевской премии».

После армии судьба их немного развела. Юра пошел в милицию, Коля пошел работать. Забросил на тот момент писание, началась личная жизнь, любовь-морковь. В общем, все это отошло на второй план. Проходит какое-то время – в 77-м году – вдруг, его разыскивает Чадович. Приезжает к нам в гости на велосипеде. С тех пор дружба возобновилась.

И однажды Чадович такой: «Юра, а помнишь, ты писал?»

«Ай, Коля, нет! Не до этого»

«Ну, давай! Давай! Ты же можешь!»


Фантастика уже на тот момент была: Ефремов был, Стругацкие писали вовсю. А они были еще очень молодыми – около 30-ти лет. Коля жил в Минске, и у него уже наклевывались полезные знакомства. Он нашел ребят, которые тоже что-то пишут, что-то читают

В начале 80-х в Минске образовался клуб любителей фантастики – «Люстэрка часу». И Коля как-то туда попал, не знаю как, через какие связи. Он – читатель, активный читатель, знал эту тусовку, скажем так. И он Юре говорит: «Юра, вот тут у нас есть такая тусовочка. Давай мы туда поедем». И он поехал. И понял, что не одинок, что есть люди, с которыми может общаться на равных.

Как вы понимаете, в милиции не сильно интересовались фантастикой. Некоторые потом даже обижались. Например, когда была написана «Ищейка».

И он решил, что жизнь в какое-то русло уже определилась, и надо что-то для души. Достал свои старые рукописи, что сохранилось, и стал писать. Я, опять же, нисколько не умаляю Колиных заслуг как вдохновителя.

− А как вы к этому отнеслись? И вообще, какое у вас было впечатление от прочтения рукописей мужа?

− Нельзя отметать наших личных отношений – мы очень любили друг друга. А когда ты любишь человека, ты, безусловно, принимаешь его всего. Все, что он делает, кажется прекрасным. Хотя фантастика после приключенческих романов, признаюсь, давалась мне тяжело. Я ведь тоже читатель, причем запойный.

А у Юры все легко – у него нет никаких космических звездолетов. Он пишет о том, что его окружает, с элементом «попаданчества». Например, «Ад на Венере»: простой парень Иван и, вдруг, − бац! – на Венере. А там, оказывается, вовсю кипит жизнь. И меня это тоже затянуло.

Про писательскую карьеру тогда никто не думал, поверьте вы мне. У меня, если честно, было даже какое-то недоверие. Писатели в представлении юных дам совершенно другие – это что-то романтическое. А тут – простой парень, милиционер. Но Коля продолжал свою работу: «Юрка, мы с тобою…»

Он – рубаха-парень, со всеми мог подойти познакомиться: «О, привет! Чадович, автор произведений таких-то, таких-то». У него была масса знакомств. Юра был человеком более замкнутым, весь в себе. Так вот, Чадович познакомился с белорусским писателем Владимиром Шитиком – член Союза писателей, написал несколько повестей о доблестной милиции. Вы понимаете, что это такое в советское время.

Владимир Николаевич был душа-человек. Он писал, как Юра говорил, бездарную литературу, но как человек был просто замечательный. И Владимир Николаевич говорит: «Надо вам отсюда, ребята, куда-то дальше ехать». Так они попали в Малеевку, где познакомились со своими собратьями по перу. Тогда это был первый фестиваль такого образца на официальном уровне. По Союзу таких людей набралось десятка два.

И вот это первое поколение малеевцев – от них все и пошло.

− А как происходил сам процесс написания? Садился и писал с утра до вечера?

− Как он мне говорил: «Чтобы написать вот эту книгу, я прочитал девяносто». Здесь (на столе – прим. ред.) лежала гора – тогда Интернета еще не было – энциклопедий, журналов, заметок, газет. Он всегда говорил, что писать непроверенную вещь для писателя – самоубийство. Миллион схавает и ничего не поймет, а тот, кто поймет, тебе где-нибудь это и скажет: «Эх ты, Брайдер, что ж пишешь, а?» Тогда были такие правила.

Писал Юра, как правило, ночью, когда было время, когда дети спали. У нас была тогда трехкомнатная квартирка небольшая от милиции. Писал до двух, до трех ночи. Проходит какое-то время – все, застопорилось. Не находит, так сказать, дальнейшего поворота. Это же все очень тяжело. Кажется – сел и написал, оно прет. А оно не прет. В самый неожиданный момент (в ванной, в туалете, в магазине) – бац! – озарило. Поперло дальше.

Потом он ушел на пенсию, и появилась масса свободного времени. Тогда, после Малеевки, он уже был признан. Это все разрасталось, как снежный ком. Стали появляться новые молодые писатели, а малеевцы заседали в жюри.

− На протяжении всего творческого пути ходили споры по поводу того, кто пишет – Брайдер или Чадович? Лично мне кажется, что они сами эти споры и раздували. А что вы скажете насчет этой истории?

− Нет (смеется). Этот вопрос всегда задавали. Прочитала в Интернете не далее, чем вчера − оказывается, Коля дописывал «Тропу». Ребята, да вы что! Юра не допускал его даже редактировать. Коля был хороший парень и больше ничего. Да, он любил фантастику, он ее знал, был знаком с авторами, но писать и знать – это разные вещи. Я тоже знаток, но никогда в жизни не возьмусь поправить ни одного его слова, зная всю эту кухню. Поэтому у меня лежит роман недописанный.

− А зачем тогда ставил Чадовича в соавторы?

− Как-то завертелось все… Все знали, кто пишет. Юра ему всегда говорил: «Молчи». Но Коля очень любил публичность. На самом деле он просто перепечатывал рукописи, причем Юра в ультимативной форме сказал: «Не смей править ни слова!» Он как-то там исправил «агелов» на «ангелов» (роман «Между плахой и секирой» - прим. ред.) – это была катастрофа.

− Можно ли было за писательские гонорары достойно жить, и как они их делили? Если можно, с цифрами.

− Никак не делили. Юра что-то ему давал, но все вопросы с издателями решал только сам. Издатели – это продавцы, они оценивают, сколько вы стоите. Что такое московский писатель (уже тогда) – это совершенно другие деньги. Если, допустим, Вася Головачев получал за свой роман (я не знаю точно, и никто вам не скажет), думаю, не менее 5 тысяч долларов, то белорусскому писателю – две тысячи долларов. Три – это нужно было уже надрываться.

Но у Юры были очень хорошие связи с «Эксмо», в частности, очень хорошие личностные отношения с Леонидом Шкуровичем. И, если нам нужны были деньги, Юра ему звонил и говорил: «Леня, я пишу роман на такую тему, мне нужны деньги». Не вопрос. Юра посылает Чадовича. Во-первых, надо было работать, а, во-вторых, он вообще не любил никуда ездить. Даже на тусовки − из ста он, может быть, был на десяти. А Чадович был почти на всех. Там уже он отрывался. Вот откуда эти слухи.

− Есть одна забавная история: мол, на одном из фестивалей Чадович назвал Брайдера за глаза пивной бочкой, а потом три дня скрывался. Правда или нет? Я вот почему-то верю.

− Да. Коля мог говорить только в отсутствие Юры. У Юры была харизма, он и в техникуме был неформальным лидером. Везде, где бы он ни появлялся, к нему всегда тянулись люди. Обаяние интеллекта, так сказать.

− Я слышал от некоторых людей про наглость и высокомерие. Может, просто из зависти говорили?

Может, и наглость… Но я-то знала, что это все напускное. Он мне как-то рассказывал, что поломал свой характер. В детстве был мягким и пушистым, а когда поступил в техникум, понял, что так долго не протянет. Нет, все-таки это была не наглость. Если бы мне кто-то сказал, что Юра наглый, я бы плюнула в лицо.

По поводу высокомерия. Бывало, приглашали Юру в школу. Мол, не могли бы вы, Юрий Михайлович, провести беседу с детьми. А вы читали вообще его произведения, понимаете, что это далеко не детское? Ну, еще «Поселок на краю Галактики», ну − первые рассказы. А все, что дальше, это такая коммерческая литература. О чем я буду говорить с детьми? Ну, пожалуйста… Вот это принимается за высокомерие.


− Не могли бы вы рассказать о последних годах жизни Юрия Михайловича? Если тяжело, и вы не захотите, мы поймем.

− Я читала в Интернете, кто-то написал (по-моему, Ларионов), что Юра не пережил смерти сына (сын писателя добровольно ушел из жизни – прим. ред.). Безусловно, смерть Андрея (сын писателя – прим. ред.) дала толчок, но сказать, что была причиной, я не могла бы. Нет. Он заболел до того. У него нашли рак почки. Ему сделали операцию и сказали: «Пять лет жизни мы вам даем». Вот так оно и случилось. В 2002 ему сделали операцию, затем, когда пошли метастазы в 2006 году, он перенес еще две операции. Но тогда мне уже врачи сказали, что он безнадежен.

Он не верил, что умрет. Я ему, конечно, ни о чем не говорила. Ему последнюю операцию делали на голове: удалили теменную область, метастазу огромную. Но он еще говорил и даже пытался писать. Но он забывал слова. И все равно: сядет за стол и вымучивает из себя, забывает простые фразы. Но пишет.

Помните, пишите, если не можете не писать? Похоже, настоящий писатель пишет, даже тогда, когда писать не должен физически. Старая школа.

Безусловно, настоящий писатель жив в своих произведениях. Настоящий писатель жив, пока его читают, в то время, как все остальные живы, пока жива память о них. Юрий Михайлович оставил после себя наследие, которое можно читать, перечитывать, да еще и детям своим посоветовать, чтобы те посоветовали своим.

В его книгах много чего можно найти, в том числе и Дзержинск − такой, каким его видел автор. Поверьте, прочитав ту же «Жизнь Кости Жмуркина, или Гений злонравной любви», вы непременно узнаете родной город. И тут есть довольно интересная история, которая касается нашего заголовка.

Дело в том, что, по словам Ирины Брайдер, ее соседи когда-то давно изъявили желание (и даже собрали подписи под ним), чтобы улицу, на которой они все дружно проживают, переименовали в Брайдера. Потом это дело якобы занесли в Дзержинский исполком, а результат вы сможете увидеть, прогулявшись по улице Вишневой. Просто хотелось бы уточнить – не заслужил?

Наши новости